» » О консервативной оценке Октябрьской революции

О консервативной оценке Октябрьской революции

11 февраль 2018, Воскресенье
511
0
О консервативной оценке Октябрьской революции

Выступление на круглом столе альманаха «Тетради по консерватизму», посвященном итогам года столетия большевистской революции.
Я буду говорить о консервативной оценке Октябрьской революции. Мы сейчас выслушали замечательное выступление Сергея Феликсовича Черняховского, из которого я понял одну вещь, — большевики без вопросов и сомнения проиграли.
Та система аргументов, та апологетическая система, которую выстроил Сергей Феликсович, она находится вне той целостной системы, которой руководствовались люди, которые брали власть в 1917 году. То же самое мы можем заметить в новейших телепроектах, в фильме Хотиненко, позавчера показанным, безудержно прославляющего Ленина с одной стороны, как циничного и материалистического политика, но все-таки прославляющего. Но ключевая фраза, когда Ленин подбегает к германским представителям и говорит: «Мы с вами враги, потому что вы хотите уничтожить Россию, а я хочу, чтобы она процветала». То есть внутренняя логика мировой революции, логика классовой борьбы, логика отрицания национального начала, отрицание той самой Великой России, которая присутствовала у аутентичных большевиков, в современной апологетике не присутствует.
Фактически хвалят большевиков не за то, что они считали своей первоочередной ценностью, а за то, что мы считаем ценностью сейчас, но что они сами категорически отрицали.
Главное, что мне хотелось бы отметить – это, то, что на сегодняшний момент фактически не сформировалось аутентичное консервативная парадигма оценки Октябрьского переворота, Октябрьской революции.
Назвать аутентичной консервативной оценкой модель – была великая и прекрасная Россия, она рухнула, благодаря военному и политическому заговорам, германским деньгам – нельзя. Это общие ситуативные эмоции по поводу ряда частных факторов. Не существует общей консервативной историософии, в рамках которой Октябрьские события занимают свое место.
Фактически у нас весь XX век идет конкуренция двух больших историософских проектов – двух концепций русской истории. Первая концепция – либеральная концепция. Она состоит в том, что Россия – это отстающий эшелон в движении человечества на пути к свободе. Есть передовые эшелоны – Англия, США, Франция. В общем, Запад едет рядом с локомотивом или сам является локомотивом, в то время как Россия плетется в самом хвосте, с какого-то момента отставая по экономическим параметрам от Китая, Индии. С точки зрения либералов Россия – это вечно отстающий в движении мировой цивилизации по магистральному пути.
Дальше в рамках либеральной концепции можно задаться только одним вопросом: «Что увеличила Октябрьская революция наше место в этом поезде, продвинулись мы ближе к началу, или мы были отброшены еще дальше?» Большинство либеральных концепций исходит из гипотезы, что мы были еще сильней отброшены, в свете чего обычное стандартное либералов объяснение – на самом деле это отбрасывание, эта революция является естественным продуктом русской истории, как таковой в целом.
В книге Шафаревича «Русофобия» обсуждающие сосредотачиваются на теме малого народа, каких-то деталях, на самом деле главный тезис этой книги очень прост – что историософия, которая трактует большевизм, как естественный продукт темного деспотического рабского начала в русской истории, составляет сущность русофобии.
Вот такая позиция, которую вычленил у либералов Шафаревич, является совокупностью диагностических факторов, по которой мы можем русофобию прощупать в той или иной позиции.
Такова первая концепция оценки революции – либеральная мифологема.
Вторая – это красная, социалистическая, марксистская. Она очень близка к радикально русофобской интерпретации либеральной мифологемы, только немножко с другим знаком.
Вся русская история трактуется как формирование и накопление противоречий, которые, в конечном счете, приведут к кризису и взрыву 1917 года, чуть ли ни с Ивана Калиты, если ни с князя Владимира. Россия шла путем, который неизбежно привел бы ее к 1917 году. Прежде всего, в положительных моментах, что интересно и что характерно, Когда Ленин попытался написать статью «О национальной гордости великороссов», фактически национальная гордость там свелась к тому, что иногда все-таки бунтовали, иногда восставали, были революционные прогрессивные силы – вот ими великороссы могут гордиться.
Никакой положительной оценки – понятное дело, будучи все равно по теоретическим своим воззрениям политическим нигилистом, отрицая государственность (вспомним работу «Государство и революция», написанную до того, как пришлось практически осуществлять государственные вопросы), никакого позитивного содержания в русской государственной традиции Ленин увидеть не мог.
Но, тем не менее, когда этот вопрос все-таки встал в течение советской эпохи, по сути, все равно – вспомните даже забавлявший, наверное, многих из нас еще в молодости замечательный учебник «История СССР с древнейших времен до 1861 года» – вот сама концепция истории СССР, которая существовала с древнейших времен, – это было очень характерно для подачи соответствующего материала.
То есть вторая концепция – это концепция русской истории практически как движения к 1917 году, прежде всего за счет накопления ее внутренних кризисных противоречий, откуда следовало, поскольку задачей была, понятное дело, апология 1917 года, в отличие от антиреволюционных концепций, презентации его как абсолютно естественного, неизбежного, предопределенного историческим и диалектическим материализмом события, то, соответственно, все кризисные черты, все конфликтные черты, которые имелись в ходе русской истории, бесконечно преувеличивались. Любые черты, которые позволяли как-то интерпретировать ее как нормальную, бесконечно преуменьшались.
То есть русская история в левой интерпретации заведомо должна была быть максимально катастрофичной на всех ее участках. То есть когда возникли дополнительные какие-то опции к этой истории в рамках уже сталинской патриотической историографии, это, конечно, приводило к изворотам, достаточно двусмысленным, что вот народ бесконечно страдал, бесконечно мучился, но через эти бесконечные страдания и мучения постоянно прорывался к тому или иному патриотическому подвигу.
Это, конечно, если мы говорим об интерпретации, допустим, Смутного времени, позволяет задать еще простой вопрос: если весь XVI век был бесконечным периодом страданий крестьянства, страданий всего русского народа от деспотизма Ивана Грозного, от закрепощения, от Бориса Годунова и так далее, что эти люди вообще бросились тогда дружно восстанавливать государственность, опять самодержавие устроили и так далее?
И вот эти концепции фактически, если мы проанализируем 90% материала, который сейчас производится на свет в связи с обсуждением революции, они борются между собой, в то время как консервативная концепция существует только в зачатке. Как любят пошутить про хруст французской булки и так далее, хотя мне совершенно непонятно, что плохого есть во французской булке, почему это надо превращать в какой-то издевательский символ, и почему, скажем, например, в ходе советской ностальгии никто не называет хрустом нарезного батона.
Эмоциональное консервативное настроение, что «да, в общем, нормальная была страна, да, в общем, все было прекрасно, да, в общем, посмотрите, как хорошо там жили! А вы говорите, крестьяне плохо жили – давайте посмотрим, что тоже все улучшалось, собственно, для чего было ломать и городить огород, и так далее?» Это хорошо как эмоция, но все-таки еще не тянет на полноценную историсофию.
Когда мы ставим вопрос о какой-то полноценной историософской картине русской истории, которая противостоит этим двум, мне кажется, мы можем говорить только в одном единственном ключе – осмысления русской истории как становления самобытной, самостоятельной цивилизации, как выработки оригинального культурного исторического типа, а его развитие или его постепенная дезинтеграция и снова реинтеграция…
Собственно, в чем проблема, скажем, например,славянофильской интерпретации истории. Русская история рассматривается как эпоха некоего становления самобытной цивилизации до XVII века, а затем стремительного краха и дезинтеграции этого всего. В общем, уже имперский период ставится под определенное сомнение, красный период в этом смысле вообще рассматривается чисто как катастрофа.
И соответственно, если мы примем эту точку зрения, то возникнет вопрос, каково было место и какова была роль большевистской революции и советского периода в становлении этой оригинальной совокупной цивилизации. Причем вопрос о том, что роль советского периода и роль революции – это еще два немножко разных вопроса, потому что в ходе советского периода шло много встречных восстановительных процессов. Если даже рассматривать революцию чисто как разрушение, то все равно был целый ряд восстановительных процессов, которые на самом деле, так получилось, что были производными именно от советского.
Я сейчас даже не говорю о каких-то вещах, таких как победа в войне, потому что как раз здесь можно поспорить. Мне задала «Комсомольская правда» на днях вопрос: «А вы понимаете, что без Сталина мы не победили бы Гитлера, при царской власти?» Я говорю: «Давайте представим, что без Сталина и без Ленина Гитлера бы просто не было, потому что только крайний страх перед Коминтерном подтолкнул германские элиты к выбору именно вот этого персонажа, а не каких-то более умеренных правых националистических сил».
Я говорю о каких-то, может быть, более локальных вещах, но тоже очень важных. Например, именно советский период стал временем переоткрытия Древней Руси, вот именно Древней Руси, самого древнего ее пласта – не только Рыбаков, все вообще. Фактически, когда началась эпоха так называемой русской партии КПСС, эпоха «Золотого кольца» и так далее, такого интенсивного этнического подъема после чудовищного разгрома, который был перед этим, в хрущевскую эпоху, идеалом стала именно Древняя Русь.
Представляете, что, скажем, в царскую эпоху про церковь Покрова-на-Нерли никто не помнил, и никто бы не начал ее воспринимать как некий русский этнический символ, как сейчас, когда ты приходишь практически к любому человеку, и у него на стене висит фотография этой церкви. Почему – потому что было много разных этнических символов, они были тесно переплетены с государственным, с имперским и так далее. И вот что для меня интересно, именно как для, что называется, профессионального националиста – это то, что за счет событий советского периода, за счет постреволюционной эпохи русское этническое начало выкристаллизовалось отчасти как самостоятельная и самосознающая себя ценность, фактически вынужденная себя отчасти осознавать в отрыве от государства, которое оказалось под контролем сознательно антирусских сил.
В этом смысле я перекину некий мостик от этого года и от этого юбилея к следующему, что в следующем году у нас будет, я думаю, очень смешно, потому что будет гораздо больше эмоциональных драк, чем по поводу революции – будет юбилей Солженицына.
Заметьте, сейчас никто почти ни с кем не ругается. Вот в следующем году, в связи с юбилеем Солженицына, ругань будет стоять отчаянная в течение всего года, почему – потому что на самом деле этот человек, этот мыслитель, в каком-то смысле, именно за счет своего острого противостояния с советским началом, с советской властью, начал формулировать определенные русские этнические цели как некоторую несовпадающую с государственными, с имперскими, с державными целями величину.
И причем, что самое интересное – то, что эти формулировки и эти цели сегодня каким-то криптообразом, очень странным образом, по сравнению с все равно по-прежнему неолиберальной, по своей сути, идеологией российских элит, они каким-то образом проникают в государственную идеологию.
То есть тема сбережения народа – она уже очевидна и понятна много лет. А сейчас, в ходе этого года, мы наблюдали торжество целых двух больших солженицынских концепций, первая – «антифеврализм без большевизма», потому что лет 15 у нас господствовала такая концепция, которую выражали Кожинов, Фроянов, – это пробольшевистский антифеврализм, что вот февралисты разрушили монархию, это было, безусловно, плохо, а потом пришли большевики, и они ее восстановили.
Сейчас появился антифеврализм без большевизма вообще, то есть это та позиция, к которой Солженицын пришел в конце 80-х, в ходе написания «Красного колеса».
Дальше эта тема – некоторая мифологизация роли Парвуса в русской революции – это же тоже солженицынская прежде всего. Никто не вспомнил бы этого «Парвуса», даже сыграй он десять, огромную, чудовищную роль в становлении революции, если бы если бы не «Октябрь 16-го» в «Красном колесе». То есть мы увидели фактически канонизацию солженицынской версии русской революции сейчас. То есть с большим удовольствием, с меньшим удовольствием, но эта канонизация произошла.
И вот мне интересно: фактически мы в последние годы наблюдали попытки движения по тому пути, который Солженицын рекомендовал Ельцину 30 августа 1991 года, когда им было написано письмо – по сути, отказ от признания беловежских границ как самоочевидной данности. То есть мы этот процесс тоже наблюдаем.
И на международной арене, если мы послушаем Путина – опять же, не знаю, как сейчас устроены эти интеллектуальные фильтры и насколько осознанными являются эти заимствования, но, скажем, вот эта Валдайская речь Путина – это же, в общем-то, сходно с Гарвардской речью, по ее сути, по ее основным тезисам.
Мы вообще несколько преуменьшаем, мне кажется, роль Гарвардской речи, в том числе и в становлении западного сознания, ее влияние на формирование концепции типа Хантингтона, то есть вообще осознание того, что никакой общечеловеческой цивилизации нет, есть культурные миры, из которых один не сводим на другой, и заимствование западного опыта неприемлемо, и может быть не позитивным. Но во всяком случае, мне интересно, куда дальше пойдет в этом смысле развитие, будут ли заимствованы другие положения этой же речи, эта антиренессансная и антиреформаторская философия, которая заложена в этой речи.
 Егор Холмогоров
ТЕЛЕСКОП
Комментарии:
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
mogilew.net Copyright © 2015-2018