О консервативной оценке Октябрьской революции

Выступление на круглом столе альманаха «Тетради по консерватизму», посвященном итогам года столетия большевистской революции.
Я буду говорить о консервативной оценке Октябрьской революции. Мы сейчас выслушали замечательное выступление Сергея Феликсовича Черняховского, из которого я понял одну вещь, — большевики без вопросов и сомнения проиграли.
Та система аргументов, та апологетическая система, которую выстроил Сергей Феликсович, она находится вне той целостной системы, которой руководствовались люди, которые брали власть в 1917 году. То же самое мы можем заметить в новейших телепроектах, в фильме Хотиненко, позавчера показанным, безудержно прославляющего Ленина с одной стороны, как циничного и материалистического политика, но все-таки прославляющего. Но ключевая фраза, когда Ленин подбегает к германским представителям и говорит: «Мы с вами враги, потому что вы хотите уничтожить Россию, а я хочу, чтобы она процветала». То есть внутренняя логика мировой революции, логика классовой борьбы, логика отрицания национального начала, отрицание той самой Великой России, которая присутствовала у аутентичных большевиков, в современной апологетике не присутствует.
Фактически хвалят большевиков не за то, что они считали своей первоочередной ценностью, а за то, что мы считаем ценностью сейчас, но что они сами категорически отрицали.
Главное, что мне хотелось бы отметить – это, то, что на сегодняшний момент фактически не сформировалось аутентичное консервативная парадигма оценки Октябрьского переворота, Октябрьской революции.
Назвать аутентичной консервативной оценкой модель – была великая и прекрасная Россия, она рухнула, благодаря военному и политическому заговорам, германским деньгам – нельзя. Это общие ситуативные эмоции по поводу ряда частных факторов. Не существует общей консервативной историософии, в рамках которой Октябрьские события занимают свое место.
Фактически у нас весь XX век идет конкуренция двух больших историософских проектов – двух концепций русской истории. Первая концепция – либеральная концепция. Она состоит в том, что Россия – это отстающий эшелон в движении человечества на пути к свободе. Есть передовые эшелоны – Англия, США, Франция. В общем, Запад едет рядом с локомотивом или сам является локомотивом, в то время как Россия плетется в самом хвосте, с какого-то момента отставая по экономическим параметрам от Китая, Индии. С точки зрения либералов Россия – это вечно отстающий в движении мировой цивилизации по магистральному пути.
Дальше в рамках либеральной концепции можно задаться только одним вопросом: «Что увеличила Октябрьская революция наше место в этом поезде, продвинулись мы ближе к началу, или мы были отброшены еще дальше?» Большинство либеральных концепций исходит из гипотезы, что мы были еще сильней отброшены, в свете чего обычное стандартное либералов объяснение – на самом деле это отбрасывание, эта революция является естественным продуктом русской истории, как таковой в целом.
В книге Шафаревича «Русофобия» обсуждающие сосредотачиваются на теме малого народа, каких-то деталях, на самом деле главный тезис этой книги очень прост – что историософия, которая трактует большевизм, как естественный продукт темного деспотического рабского начала в русской истории, составляет сущность русофобии.
Вот такая позиция, которую вычленил у либералов Шафаревич, является совокупностью диагностических факторов, по которой мы можем русофобию прощупать в той или иной позиции.
Такова первая концепция оценки революции – либеральная мифологема.
Вторая – это красная, социалистическая, марксистская. Она очень близка к радикально русофобской интерпретации либеральной мифологемы, только немножко с другим знаком.
Вся русская история трактуется как формирование и накопление противоречий, которые, в конечном счете, приведут к кризису и взрыву 1917 года, чуть ли ни с Ивана Калиты, если ни с князя Владимира. Россия шла путем, который неизбежно привел бы ее к 1917 году. Прежде всего, в положительных моментах, что интересно и что характерно, Когда Ленин попытался написать статью «О национальной гордости великороссов», фактически национальная гордость там свелась к тому, что иногда все-таки бунтовали, иногда восставали, были революционные прогрессивные силы – вот ими великороссы могут гордиться.
Никакой положительной оценки – понятное дело, будучи все равно по теоретическим своим воззрениям политическим нигилистом, отрицая государственность (вспомним работу «Государство и революция», написанную до того, как пришлось практически осуществлять государственные вопросы), никакого позитивного содержания в русской государственной традиции Ленин увидеть не мог.
Но, тем не менее, когда этот вопрос все-таки встал в течение советской эпохи, по сути, все равно – вспомните даже забавлявший, наверное, многих из нас еще в молодости замечательный учебник «История СССР с древнейших времен до 1861 года» – вот сама концепция истории СССР, которая существовала с древнейших времен, – это было очень характерно для подачи соответствующего материала.
То есть вторая концепция – это концепция русской истории практически как движения к 1917 году, прежде всего за счет накопления ее внутренних кризисных противоречий, откуда следовало, поскольку задачей была, понятное дело, апология 1917 года, в отличие от антиреволюционных концепций, презентации его как абсолютно естественного, неизбежного, предопределенного историческим и диалектическим материализмом события, то, соответственно, все кризисные черты, все конфликтные черты, которые имелись в ходе русской истории, бесконечно преувеличивались. Любые черты, которые позволяли как-то интерпретировать ее как нормальную, бесконечно преуменьшались.
То есть русская история в левой интерпретации заведомо должна была быть максимально катастрофичной на всех ее участках. То есть когда возникли дополнительные какие-то опции к этой истории в рамках уже сталинской патриотической историографии, это, конечно, приводило к изворотам, достаточно двусмысленным, что вот народ бесконечно страдал, бесконечно мучился, но через эти бесконечные страдания и мучения постоянно прорывался к тому или иному патриотическому подвигу.
Это, конечно, если мы говорим об интерпретации, допустим, Смутного времени, позволяет задать еще простой вопрос: если весь XVI век был бесконечным периодом страданий крестьянства, страданий всего русского народа от деспотизма Ивана Грозного, от закрепощения, от Бориса Годунова и так далее, что эти люди вообще бросились тогда дружно восстанавливать государственность, опять самодержавие устроили и так далее?
И вот эти концепции фактически, если мы проанализируем 90% материала, который сейчас производится на свет в связи с обсуждением революции, они борются между собой, в то время как консервативная концепция существует только в зачатке. Как любят пошутить про хруст французской булки и так далее, хотя мне совершенно непонятно, что плохого есть во французской булке, почему это надо превращать в какой-то издевательский символ, и почему, скажем, например, в ходе советской ностальгии никто не называет хрустом нарезного батона.
Эмоциональное консервативное настроение, что «да, в общем, нормальная была страна, да, в общем, все было прекрасно, да, в общем, посмотрите, как хорошо там жили! А вы говорите, крестьяне плохо жили – давайте посмотрим, что тоже все улучшалось, собственно, для чего было ломать и городить огород, и так далее?» Это хорошо как эмоция, но все-таки еще не тянет на полноценную историсофию.
Когда мы ставим вопрос о какой-то полноценной историософской картине русской истории, которая противостоит этим двум, мне кажется, мы можем говорить только в одном единственном ключе – осмысления русской истории как становления самобытной, самостоятельной цивилизации, как выработки оригинального культурного исторического типа, а его развитие или его постепенная дезинтеграция и снова реинтеграция…
Собственно, в чем проблема, скажем, например,славянофильской интерпретации истории. Русская история рассматривается как эпоха некоего становления самобытной цивилизации до XVII века, а затем стремительного краха и дезинтеграции этого всего. В общем, уже имперский период ставится под определенное сомнение, красный период в этом смысле вообще рассматривается чисто как катастрофа.
И соответственно, если мы примем эту точку зрения, то возникнет вопрос, каково было место и какова была роль большевистской революции и советского периода в становлении этой оригинальной совокупной цивилизации. Причем вопрос о том, что роль советского периода и роль революции – это еще два немножко разных вопроса, потому что в ходе советского периода шло много встречных восстановительных процессов. Если даже рассматривать революцию чисто как разрушение, то все равно был целый ряд восстановительных процессов, которые на самом деле, так получилось, что были производными именно от советского.
Я сейчас даже не говорю о каких-то вещах, таких как победа в войне, потому что как раз здесь можно поспорить. Мне задала «Комсомольская правда» на днях вопрос: «А вы понимаете, что без Сталина мы не победили бы Гитлера, при царской власти?» Я говорю: «Давайте представим, что без Сталина и без Ленина Гитлера бы просто не было, потому что только крайний страх перед Коминтерном подтолкнул германские элиты к выбору именно вот этого персонажа, а не каких-то более умеренных правых националистических сил».
Я говорю о каких-то, может быть, более локальных вещах, но тоже очень важных. Например, именно советский период стал временем переоткрытия Древней Руси, вот именно Древней Руси, самого древнего ее пласта – не только Рыбаков, все вообще. Фактически, когда началась эпоха так называемой русской партии КПСС, эпоха «Золотого кольца» и так далее, такого интенсивного этнического подъема после чудовищного разгрома, который был перед этим, в хрущевскую эпоху, идеалом стала именно Древняя Русь.
Представляете, что, скажем, в царскую эпоху про церковь Покрова-на-Нерли никто не помнил, и никто бы не начал ее воспринимать как некий русский этнический символ, как сейчас, когда ты приходишь практически к любому человеку, и у него на стене висит фотография этой церкви. Почему – потому что было много разных этнических символов, они были тесно переплетены с государственным, с имперским и так далее. И вот что для меня интересно, именно как для, что называется, профессионального националиста – это то, что за счет событий советского периода, за счет постреволюционной эпохи русское этническое начало выкристаллизовалось отчасти как самостоятельная и самосознающая себя ценность, фактически вынужденная себя отчасти осознавать в отрыве от государства, которое оказалось под контролем сознательно антирусских сил.
В этом смысле я перекину некий мостик от этого года и от этого юбилея к следующему, что в следующем году у нас будет, я думаю, очень смешно, потому что будет гораздо больше эмоциональных драк, чем по поводу революции – будет юбилей Солженицына.
Заметьте, сейчас никто почти ни с кем не ругается. Вот в следующем году, в связи с юбилеем Солженицына, ругань будет стоять отчаянная в течение всего года, почему – потому что на самом деле этот человек, этот мыслитель, в каком-то смысле, именно за счет своего острого противостояния с советским началом, с советской властью, начал формулировать определенные русские этнические цели как некоторую несовпадающую с государственными, с имперскими, с державными целями величину.
И причем, что самое интересное – то, что эти формулировки и эти цели сегодня каким-то криптообразом, очень странным образом, по сравнению с все равно по-прежнему неолиберальной, по своей сути, идеологией российских элит, они каким-то образом проникают в государственную идеологию.
То есть тема сбережения народа – она уже очевидна и понятна много лет. А сейчас, в ходе этого года, мы наблюдали торжество целых двух больших солженицынских концепций, первая – «антифеврализм без большевизма», потому что лет 15 у нас господствовала такая концепция, которую выражали Кожинов, Фроянов, – это пробольшевистский антифеврализм, что вот февралисты разрушили монархию, это было, безусловно, плохо, а потом пришли большевики, и они ее восстановили.
Сейчас появился антифеврализм без большевизма вообще, то есть это та позиция, к которой Солженицын пришел в конце 80-х, в ходе написания «Красного колеса».
Дальше эта тема – некоторая мифологизация роли Парвуса в русской революции – это же тоже солженицынская прежде всего. Никто не вспомнил бы этого «Парвуса», даже сыграй он десять, огромную, чудовищную роль в становлении революции, если бы если бы не «Октябрь 16-го» в «Красном колесе». То есть мы увидели фактически канонизацию солженицынской версии русской революции сейчас. То есть с большим удовольствием, с меньшим удовольствием, но эта канонизация произошла.
И вот мне интересно: фактически мы в последние годы наблюдали попытки движения по тому пути, который Солженицын рекомендовал Ельцину 30 августа 1991 года, когда им было написано письмо – по сути, отказ от признания беловежских границ как самоочевидной данности. То есть мы этот процесс тоже наблюдаем.
И на международной арене, если мы послушаем Путина – опять же, не знаю, как сейчас устроены эти интеллектуальные фильтры и насколько осознанными являются эти заимствования, но, скажем, вот эта Валдайская речь Путина – это же, в общем-то, сходно с Гарвардской речью, по ее сути, по ее основным тезисам.
Мы вообще несколько преуменьшаем, мне кажется, роль Гарвардской речи, в том числе и в становлении западного сознания, ее влияние на формирование концепции типа Хантингтона, то есть вообще осознание того, что никакой общечеловеческой цивилизации нет, есть культурные миры, из которых один не сводим на другой, и заимствование западного опыта неприемлемо, и может быть не позитивным. Но во всяком случае, мне интересно, куда дальше пойдет в этом смысле развитие, будут ли заимствованы другие положения этой же речи, эта антиренессансная и антиреформаторская философия, которая заложена в этой речи.
Егор Холмогоров
«И все-таки я допою до конца!»
Валерий Бурт
Его трудно представить 80-летним. Каким бы он стал? Седым, дородным? Цепкий взгляд буравит из-под седой челки. Но – одышка не мучает. Молодится: свитерки, водолазки, модные брюки, сверкающие ботинки. Гоняет на черном, сверкающем Infiniti…
Продолжим.
Уже томов пятнадцать – стихи, проза, пьесы – вылетело бы из-под его пера. Он не стучит на компьютере, а по старинке царапает «паркером». Фильмов, концертов, спектаклей с его участием – без счета. Народный артист России. Уважаем, ославлен, увенчан…
Где, кстати, Высоцкий жил бы? За границей или в родных пенатах?
«Не волнуйтесь, я не уехал. И не надейтесь – не уеду!» А если так, к кому бы примкнул – к левым, правым? Нет, он волк-одиночка: «Обложили меня, обложили, но остались ни с чем егеря!»
Насчет «уезжать-не уезжать».
Высоцкий много раз мог остаться за границей. Но – не захотел. И даже в мыслях не было. Говорил: «В работе со словом мне необходимы мои корни, я – поэт. Без России я – ничто. Без народа, для которого я пишу, меня нет. Без публики, которая меня обожает, я не могу жить. Без их любви я задыхаюсь…»
Смерть, словно художник, завершает образ – ушедшему воздают почести, которых он был лишен при жизни. Да и разве многие здравствующие таланты в цене? О них сплетничают, злословят. Ну, а сошел человек в могилу, так и минуло время сводить с ним счеты. И пришла пора воздать должное…
Высоцкого тоже смерть превратила из известного в знаменитого. При жизни он хрипел с магнитофонных катушек, но видели его единицы – прохожие мельком на улице, счастливцы, доставшие билет в Театр на Таганке. Фильмы с участием Высоцкого выходили нечасто, да и роли зачастую были мимолетны, а монологи коротки. Но это уже не вина артиста, а режиссеров…
Но когда Высоцкому давали творческий простор, он блистал! Как, например, в фильме «Плохой хороший человек». Правда, тут все счастливо сошлось: и режиссер был мастеровитый – Иосиф Хейфиц, и партнер замечательный – Олег Даль. Небольшая, но колоритная роль у Высоцкого была в картине Виктора Турова «Я родом из детства». Он не только впечатляюще играл, но и душевно пел.
В «Маленьких трагедиях», поставленных Михаилом Швейцером, дон Гуан Высоцкого – бесстрашный и непоколебимый. Про фильм «Место встречи изменить нельзя», снятый Станиславом Говорухиным, и говорить нечего: артист сыграл впечатляюще! Однако не помню, чтобы Высоцкого осыпали похвалами в прессе. Снисходительно трепали по плечу, не более того.
Высоцкий был стиснут цензурой – за «неправильные» стихи, ироничные и саркастичные песни. На него косилась власть – женат на иностранке, мотается по белу свету. Ну, и так далее…
Говорили, что это было причиной его опалы, мол, разрешали снимать чуть ли не по специальному разрешению Кремля.
Это, мягко говоря, не совсем так. Высоцкому действительно было трудно, как и любой творческой, мятежной и мятущейся личности. Он был одним из тех, кого не пускали «за флажки». Но никак нельзя утверждать, что Высоцкий был для советского кино персоной «нон грата». В книге Юрия Сушко «Ах, сколько ж я не пел…» можно найти целый перечень фильмов разных жанров, которые артист мог украсить своим присутствием. Это - «Операция Ы и другие приключения Шурика» (вместо Высоцкого сыграл Михаил Пуговкин), «Красная площадь (Сергей Никоненко), «Проверка на дорогах» (Владимир Заманский), «Двенадцать стульев» (Арчил Гомиашвили), «Земля Санникова» (Олег Даль), «Прошу слова» (Николай Губенко), «Сладкая женщина» (Олег Янковский), «Гонки по вертикали» (Валентин Гафт), «Жена ушла» (Валерий Приемыхов), «Любимая женщина механика Гаврилова» (Сергей Шакуров).
Почему же Высоцкий не появился в этих картинах? По разным причинам: не хватало времени, менялись обстоятельства. Случалось, режиссерам и впрямь «не рекомендовали» использовать Высоцкого. Но это бывало редко. Чаще артисту мешал известный порок…
Смерть, казалось бы, должна отдалять Высоцкого от зрителей и слушателей, однако, наоборот, она его к ним приблизила.

Высоцкий воцарился в кино, театре, на экранах телевизоров. Пел, говорил, смеялся, рассказывал о своих планах. Словно никуда и не уходил. Был как живой.
С годами стихи Высоцкого не только не потеряли блеск, силу, но и засверкали сильнее, отмытые дождями и вычищенные ветрами времени. Сказано, выкрикнуто, пропето много десятилетий назад, а как живы и актуальны слова!
И нам ни черта не разобраться –
С кем порвать и с кем остаться,
Кто за нас, кого бояться,
Где пути, куда податься –
Не понять!
Где дух?
Где честь?
Где стыд?
Где свои, а где чужие?
Как до этого дожили,
Неужели на Россию нам плевать?
Стихи Высоцкого – памятник ушедшему времени, энциклопедия русской (советской) жизни. То время он запомнил, уловил и запечатлел удивительно точно.
Он вообще удивительно знал жизнь, чувствовал ее пульс, улавливал краски, запахи. И сегодня на любую букву алфавита можно найти стихотворение Высоцкого – с волнениями, ощущениями. И даже лица героев различимы. От комичных фигур, пивших «близ прилавка в закуточке, пото – в скверу, где детские грибочки», до трагических образов – того, кто «в медсанбате на кровати, весь в бинтах» и кто падал, «грудью хватая свинец».
Задумываясь о творчестве Высоцкого, становится ясно, что он был вовсе не инакомыслящим, а здравомыслящим. Хорошо знал историю – с легкостью и удовольствием переносился в другие миры, века. Разбирался в политике – отзывался на события, давал оценки его участникам. Его рифма не холодно констатировала, а дышала чувствами, отдавала болью…
Итак, «Алфавит Высоцкого». Взять, к примеру, букву «В» – Война: «И крики «ура» застывали во рту, / Когда мы пули глотали. / Семь раз занимали мы ту высоту – Семь раз мы ее оставляли…»
«И» – несомненно, История: «Зарыты в нашу память на века / И даты, и события, и лица, / А память – как колодец глубока. / Попробуй заглянуть – наверняка / Лицо – и то – неясно отразится…»
«Л» – это, конечно, Любовь: «Люблю тебя сейчас, / не тайно – напоказ, – / Не после и не до в лучах твоих сгораю; / Навзрыд или смеясь, / но я люблю сейчас, / А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю…»
«Р» – понятно, Рождение: «В первый раз получил я свободу / По указу от тридцать восьмого. / Знать бы мне, кто так долго мурыжил – / Отыгрался бы на подлеце, / Но родился и жил я и выжил, / Дом на Первой Мещанской в конце…»
И так далее.

Рифма Высоцкого крепчала, набирала силу. В том легко убедиться, сравнив его «молодые» стихи с произведениями последних лет жизни. Он становился настоящим, истинным поэтом.
Да и в прозе Высоцкий преуспел. Его незаконченная рукопись «Роман о девочках» это подтверждает.
Он хотел снять фильм – намечался режиссерский дебют! – про узников, бежавших из немецкого концлагеря. Заразил идеей польского актера Даниэля Ольбрыхского и его французского коллегу Жерара Депардье. Последний, прочитав, сочинение Эдуарда Володарского, пришел в восторг и заявил, что готов сниматься даже без гонорара.
Высоцкий был на взлете, когда рухнул в бездну…
Он мечтал о своем стихотворном сборнике. Говорили, что маститые поэты Роберт Рождественский и Евгений Евтушенко его не поддержали, не посодействовали. Но, может, он их просто приятно удивил, а они хотели, чтобы ошеломил. Так бы и произошло, прижизненная книга Высоцкого непременно появилась бы. Ему просто не хватило жизни.
В оркестре играют устало, сбиваясь,
Смыкается круг – не порвать мне кольца...
Спокойно! Мне лучше уйти улыбаясь, –
И все-таки я допою до конца!
Смерть Сталина времён смерти здравого смысла

Интересное, характерное событие произошло на днях в России. Министерство культуры отозвало прокатное удостоверение у британской комедии «Смерть Сталина». В картине нашли «запрещённые к распространению материалы».
Ранее юристы министерства сообщили, что
«Фильм «Смерть Сталина» направлен на возбуждение ненависти и вражды, унижение достоинства российского (советского) человека, пропаганду неполноценности человека по признаку его социальной и национальной принадлежности, а это признаки экстремизма… Мы уверены, что фильм сделан для того, чтобы извратить, исказить прошлое нашей страны, чтобы период жизни советских людей в 50-е годы вызывал только ужас и отвращение».
Автор, сразу отметим, фильм не смотрел. Но, конечно, после такой рекламы обязательно посмотрит, тем более что увидеть в роли Никиты Сергеевича Хрущёва Стива Бушеми даже в гнусной ленте будет крайне интересно. А что лента гнусная, автор подозревает и без предупреждений от российского министерства культуры. Устраивать хиханьки вокруг смерти чьей угодно — Сталина, Гитлера, Задорнова, матери Терезы — дело заведомо неблагородное.
Ведь изгаляющийся по поводу чьей-то смерти изгаляется именно над ней, над смертью, а не над конкретным человеком. А смерть есть переход из конечного и понятного (на первый взгляд понятного) существования в бесконечное и непостижимое не-существование. Поэтому очень сложно пытаться над ней изгаляться, не выглядя абсолютным болваном.
Смерть нивелирует любую человеческую личность, нравящуюся нам или нет. Она растворяет эту личность в себе, вбирает её в себя, и чьи-то глуповатые пляски вокруг хладного тела оказываются овеяны совсем другого рода, запредельным, холодком.
Но значит ли это, что такие пляски должны быть табуированы общественными предписаниями? Упаси господи, общество давно зачервивлено похуже любого трупа. Чем оно меньше вмешивается, тем лучше. В мире тонких субстанций у каждого свой персональный набор табу.
Так что хохотать возле трупа вообще-то можно сколько угодно. Вполне возможно, никаких минусов в карму хохотуну не будет. Вполне возможно, вовсе нет и никакой кармы. Вполне возможно, что его хохот просто унесётся в ту самую холодную вечность мертвецу вослед — туда, где не слышен уже ни лай, ни крик.
Считанные человеческие единицы в такой позиции сумеют звучать уместно (навскидку вспомним Мела Брукса, комедии которого берут именно своим великолепным цинизмом). Может, и режиссёру фильма про Сталина это удастся. В любом случае время худсоветов прошло: это, снова-таки, личное дело хохочущих, быть им уместными или неуместными.
Что будет точно неуместно — пытаться заткнуть их, используя запреты. На дворе двадцать первый век, повсюду и везде трещат планшеты, смартфоны, электрочайники, буквально выблёвывая на осоловелых хомо сапиенсов гигабайты информации. Пытаться в этой ситуации что-то замолчать или запретить — не менее тщетно, чем утаивать шило в мешке. Странно, что пример незадачливой крымской прокурорши-антиматильды никого из работников министерства этому не научил.
Запреты с массовыми возмущениями и коллективными письмами создают произведению искусства прекрасную рекламу. То, что запретный плод сладок, известно очень давно, да и вообще — судьи кто?
Ведь такой феерии вокруг советского прошлого, какая творилась на территории бывшего СССР, конечно, ни в одном британском фильме не сыщешь. Активно участвовали в этом постаревшие и поскучневшие ныне «мастера культуры». Вспоминаю образ Сталина в перестроечных и постперестроечных фильмах. Какие только коленца не выкидывал в киноподелках недотворцов, дорвавшихся до свободы, этот мощный старик! Мочился на стену, ходил без штанов, задирал девкам юбки, получал по физиономии…
А Никита Михалков в своих достаточно недавних утомивших публику «Утомлённых солнцем» и вовсе макал Сталина мордой в торт. Правда, не наяву, а в грёзах своего персонажа. Теперь Никита Сергеевич подписывает коллективное письмо с просьбой к министерству культуры запретить крамольное кино:
«После просмотра у нас сложилось впечатление, что, мало того что это произведение с очень плохо играющими актерами, небрежными и неправдивыми декорациями, фильм — это еще пасквиль на историю нашей страны, злобная и абсолютно неуместная якобы «комедия», очерняющая память о наших гражданах, победивших фашизм»...
Министерство, как мы знаем, к Михалкову прислушивается. На дворе 2018 год, официально объявленный этим министерством годом Александра Исаевича Солженицына. Блестящий образчик постсоветского маразма!
Вспоминается, кстати, расхваленное в своё время всё теми же кипучими деятелями культуры кино «Телец». Там, правда, речь шла не о смерти Сталина, а о смерти Ленина. Никакой комедии, никакого юмора, никакой буффонады. Сейчас о таком говорят «бомбит»: животная, ничем не сдерживаемая злоба, сплошной и сознательный поклёп, ощутимые пароксизмы режиссёрской ненависти — казалось, у того, кто это снимает, за кадром вот-вот начнётся падучая. После просмотра фильма хотелось надеть резиновые перчатки и тщательно протереть экран дезинфицирующим раствором. Но это испражнение выдавалось и выдаётся за интеллектуальный шедевр.
Да чего уж там вспоминать перестройку, посмотрите свежие российские (sic!) сериалы 2017 года — «Троцкий», «Демон революции» и тому подобное «Хождение по мукам». Сталин, кстати, в качестве персонажа в них часто присутствует. Ну и при чём к этой ахинее козни англичан? Чего после этаких перлов кинематографа требовать от разбитного и неделикатного иноземного режиссёра?
Будем честны перед собой, сюжет очевидно трагикомический: возня опасливых интриганов у неостывшего тела вожака. Снято, скорей всего, действительно что-то очень гадкое. Но это уж пусть зритель оценивает сам, без предписаний от министерства.
В конце концов, сколько людей, столько мнений — о том же Сталине. Пусть распустятся сто цветов, как говорил его известный коллега. Место цензуры — на свалке истории. И самое главное, перед тем как обвинять кого-то в несоответствии идеалам, надо элементарно навести порядок в собственной голове и понять, в чём эти идеалы состоят. А потом уже за них бороться — не затыкая очень может быть что неправому иностранцу рот, но создавая позитивные ценности, на этих идеалах основанные.
Вот, скажем, через четыре года после смерти Сталина сняли фильм «Коммунист». Отдали должное этой картине и коммунисты, и антикоммунисты, у которых не атрофировано было эстетическое чувство. И ясно было любому самому скептически настроенному человеку, что идеалы, на которых можно воздвигнуть такое, чего-то да стоят.
Не нужно никому затыкать рты, чего бы эти рты ни мололи. Нужно делать своё, делать хорошо и достойно. Нужно иметь для этого средства, а не только для фильмов о Сталине с мордой в торте. А перед тем как этим заняться, нужно определиться, что же это такое — «своё», покончив наконец с шизофренией в собственной голове. И тогда к вам обязательно прислушаются.
За что? Зачем?

Как учит нас Книга Иова, правильный вопрос при любой неудаче и даже трагедии — это не «за что мне всё это?», а «для чего?».
Вот именно на этот вопрос я и хочу попробовать найти ответ, проведя ретроспективный обзор потрясений, бушующих над моей многострадальной страной все последние 100 лет. Для чего были нужны все эти социальные катаклизмы нам, живущим на 1/6... 1/7... одним словом, на стремительно уменьшающейся все эти 100 лет части суши?
К началу ХХ столетия ведущее сословие Российской империи — дворянство — окончательно превратилось из опоры государства в паразитарный довесок, войдя в противоречие с коллективным инстинктом самосохранения гражданского общества, и, таким образом, было обречено на ликвидацию. Впрочем, это понимали и сами дворяне, точнее — та их часть, которая составила костяк нового правительства и Красной армии в 1917-м.
Но остается вопрос — зачем нужна была именно такая революция, после которой изрядно обрезанную страну пришлось поднимать из руин? Может, ради того, чтобы на своем горьком опыте избавиться от иллюзий, будто разрушив всё до основания, можно построить всё абсолютно новое, никак не опираясь на старое?
Новое хорошо строить, когда используешь старый фундамент или хотя бы строительный материал и уже полученный опыт. Поняв это (хотя и не признав), умывшись потом и кровью, новой власти пришлось возвращать в советскую действительность и христианскую рождественскую ёлку, и золотые офицерские погоны, и славу царского генералиссимуса Суворова и адмирала Нахимова, князей Александра Невского и Дмитрия Пожарского. Даже заменённый календарь пришлось возвращать обратно...
Следующая иллюзия, с которой пришлось очень болезненно расставаться: если репрессировать представителей старого правящего класса, то и сама возможность реставрации власти эксплуататоров будет окончательно и навсегда похоронена. Стоит продекларировать: «Вся власть Советам народных депутатов!» — и никто эту власть перехватить у народа не сможет.
Репрессии по отношению к бывшим «хозяевам жизни», как оказалось, ничего никому не гарантируют и от нарождения новодворянского класса точно не спасают.
Партноменклатура КПСС наглядно и предметно продемонстрировала, что она способна и привилегии для себя изобрести, и оружие против народа применить, как сделала это в Новочеркасске, практически в то же время, когда состоялся полёт Гагарина. Эти два события стоят рядом, как будто в назидание — чтобы гордиться первым человеком в космосе и не допустить повторения трагедии...
Весь ХХ век результаты всех социальных экспериментов во всех странах старательно убеждали нас, будто для построения рая на земле достаточно убить всех плохих, и тогда останутся только хорошие, часть которых тоже следует убить, чтобы оставшимся было неповадно.
Надеюсь, что не убедили...
Самая большая иллюзия, с которой пришлось распрощаться гражданам СССР, — это уверенность в том, что продавать национальные интересы и прогибаться под цивилизационного противника могут только министры-капиталисты, а «народная власть», и уж тем более «ум честь и совесть нашей эпохи», не может этого делать по определению.
Оказалось, что может ещё как! И индивидуально, и коллективно!
Ни продекларированные убеждения, ни цвет партбилета вообще никакого влияния не оказывают на возможность его обладателей быть предателями и врагами. Монархист может быть служакой и бессребренником, а коммунист — рвачом и приспособленцем.
Но чтобы выучить эту нехитрую аксиому, пришлось пройти и через феномен Троцкого, и через 1937-й, и через дела Гдляна—Иванова, и, наконец, через цивилизационную катастрофу 1991-го — чтобы это стало ясно для совсем непонятливых.
1991-й и его последствия — самые актуальные, ибо несут самые близкие к нам ответы на вопрос «для чего?»
Во-первых — для того, чтобы уже один раз уяснить, что никакой дружбы народов нет и никогда не было! Точнее — она есть, но только в том случае, если:
а) вы по уровню жизни значительно превосходите потенциальных друзей, которым хотелось бы до вас дотянуться;
б) дружба с вами позволяет дотироваться, кредитоваться или не платить по ранее взятым на себя обязательствам;
в) не дружить с вами просто опасно для здоровья.
Во-вторых — для того, чтобы превратить целое государство в своего друга и чужого врага, дружба народов вообще не требуется. Требуется некоторое количество денежных знаков для покупки незначительного количества элиты этого государства, что гораздо дешевле и на порядок эффективнее.
Эффективность заключается в том, что вы не строите для этого государства дороги-заводы-школы-больницы, и даже можете немного грабить аборигенов, в то время как купленная вами элита будет доходчиво растолковывать туземцам, что это делается для их же блага.
Конечно, можно ничего этого не делать, если «это не наш метод», но пока никто мне внятно не объяснил, почему собственное население должно жить хуже того, кому оно так щедро и настойчиво помогает.
Всё равно не в коня корм, если тысячи построенных предприятий, десятки тысяч школ и больниц, сотни тысяч километров дорог и коммуникаций «небратья» дружно объявили коварной оккупацией и жизнерадостно требуют компенсации за геноцид своей безграмотности, нищеты и рабского прозябания в свинарниках «всего цивилизованного человечества»!
Вся наша история, как на ладони, лежит перед нами для того, чтобы выбрать из неё и использовать в дальнейшей деятельности всё самое успешное, отказаться от того, что оказалось неудачным и даже катастрофическим.
И не рефлексировать на тему «как же могут ужиться в одном пантеоне монархист Суворов и коммунист Жуков, преподобный Радонежский и атеист Берия». Прекрасно и очень органично они там сочетаются. Ибо все они жили ради того, чтобы жили мы, и это — главный измеряемый результат, по которому мы оцениваем их — и по которому будут судить о нас.
И не стыдно мне ни за Ивана Грозного, ни за Сталина именно потому, что в результате их деяний Отечество прирастало, авторитет его рос, а количество тех, кого можно было называть «соотечественник», увеличивалось.